Двести лет московского градоначальства: от графа Ростопчина, при котором город сгорел, до Сергея Собянина, при котором он стал одной из самых чистых, красивых и богатых столиц мира.
«У всякого большого города есть две биографии. Одна — та, что в камне: колокольни, мосты, вокзалы, линии метро. Другая — та, что в людях, которые эти камни двигали. Первую биографию мы видим каждый день из окна троллейбуса, которого, впрочем, уже нет. Вторая известна куда хуже. А между тем Москва — город, чья судьба всегда упиралась в одного человека. В хозяина».
ДВЕСТИ ЛЕТ МОСКОВСКОЙ ВЛАСТИ: КТО И КОГДА
В советское время власть в городе была двойной: партийная линия решала, хозяйственная исполняла. Георгий Попов — единственный, кто занимал оба поста разом. Показаны ключевые фигуры, список не исчерпывающий. Выделен срок С. С. Собянина; его полномочия истекают в сентябре 2028 года.
Господа генерал-губернаторы
Москва XIX века — это не столица. Столица в Петербурге, там гвардия, министерства, мокрый гранит и государев глаз. Москва — большая деревня с сорока сороками, купеческим духом и дурными мостовыми. Ею правит генерал-губернатор: человек, назначенный сверху, отвечающий перед императором и почти ни перед кем больше. Он же — главнокомандующий, он же — верховный судья местных нравов, он же — тот, кому в случае чего отвечать за пожар.
С пожара и начнём. Граф Фёдор Васильевич Ростопчин занял московский пост весной 1812 года — за несколько месяцев до того, как Наполеон вошёл в Смоленск. Человек он был литературный, желчный, с быстрым и злым пером. Его знаменитые «афишки» — расклеенные по городу листки, написанные нарочито простонародным языком, — были одним из первых в русской истории опытов массовой политической агитации: граф уговаривал москвичей не бояться, сравнивал французов с блохами и обещал, что «наши» справятся. Потом французы пришли, и Москва сгорела.
Сгорела ли она по приказу Ростопчина или сама, от брошенных обозов и мародёрских костров, спорят до сих пор. Сам граф всю оставшуюся жизнь то признавал заслугу, то открещивался: в Париже, куда он уехал, ему пришлось написать целую книгу с оправданиями. Так или иначе, в истории он остался человеком, при котором Москва перестала существовать — и с которого началась Москва другая, ампирная, с бульварами и жёлтыми особняками. Иногда хозяину города достаётся такая роль: не построить, а расчистить место.
Расчищенное место занял человек прямо противоположного склада. Князь Дмитрий Владимирович Голицын просидел в генерал-губернаторском кресле почти четверть века — с 1820 года и до самой отставки в начале 1844-го — и это были годы, когда обгорелый посад превращался в европейский город. При нём поднялся Большой театр, встали Триумфальные ворота, открылась Первая Градская больница, обустроился Александровский сад под кремлёвской стеной. Голицын был вельможа старой закалки, свободно говоривший по-французски и трудно — по-русски, но именно ему Москва обязана тем обликом, который мы теперь называем «пушкинским». Мостовые, фонари, водопроводные линии от Мытищ — за всем этим стоял человек, считавший, что губернаторство есть род долгой и скучной хозяйственной работы. Он оказался прав.
Дальше маятник качнулся обратно. В 1848 году, когда Европу трясло от революций, Николай I прислал в Москву графа Арсения Андреевича Закревского — генерала, героя турецкой кампании, человека с репутацией железной руки и, по свидетельству современников, с довольно скромным образованием. Москва мгновенно наградила его прозвищами: «Чурбан-паша», «Арсений Первый». Он не любил либералов, не понимал по-французски и в докладах шефу жандармов аттестовал самых мирных обывателей как «готовых на всё».
при этом именно Закревский добился главного коммунального прорыва века. В 1849 году он выбил разрешение на полную перестройку Мытищинского водопровода, и с 1853 по 1858 год в Москву легли чугунные трубы новой трассы: вода пошла под давлением, в городе устроили два с половиной десятка водоразборов. Москвичи, ругавшие «Чурбан-пашу» на всех углах, пили его воду. В этом вообще много московского: город может не любить хозяина и одновременно пользоваться всем, что тот построил.
А потом наступила самая длинная и, пожалуй, самая счастливая эпоха московского градоначальства. Князь Владимир Андреевич Долгоруков получил Москву в августе 1865 года и не отдавал её двадцать пять с половиной лет — рекорд, который не побит до сих пор. Долгоруков не был ни реформатором, ни оратором. Он был хозяином в самом домашнем смысле слова: знал город наизусть, помнил купцов по именам, умел выпросить деньги там, где казна не давала.
Список того, что появилось при нём, читается как опись целой цивилизации. На улицах зажглись сначала газовые, а потом и электрические фонари. По мостовым загрохотала конка — первый московский общественный транспорт на рельсах. Открылись Исторический и Политехнический музеи. Через Москву-реку перекинулись новые мосты. Встал памятник Пушкину. И, наконец, был достроен и освящён храм Христа Спасителя, простоявший в лесах без малого полвека. Долгоруков строил больницы, родильные дома, приюты — десятками.
Когда в августе 1890-го в том самом храме служили благодарственный молебен по случаю двадцатипятилетия его службы, народ обступил князя на паперти. Через несколько месяцев его отставили, и он уехал умирать в Париж. Москва назвала в его честь улицу — Владимиро-Долгоруковскую. Сегодня она называется улицей Красина, и почти никто не помнит, о ком речь.
После Долгорукова в кресле оказался человек совсем другой судьбы — великий князь Сергей Александрович, родной брат Александра III и дядя последнего императора. Его четырнадцать лет вместили и Ходынку, страшную давку на коронационных гуляньях 1896 года, и нарастающее городское напряжение начала века. Четвёртого февраля 1905 года бомба террориста настигла его карету прямо на кремлёвской площади. Это был последний московский генерал-губернатор старого типа — и, пожалуй, единственный, кого город запомнил не по делам, а по двум катастрофам.
Купеческая власть
Но была в императорской Москве и вторая власть, о которой сегодня почти забыли, — выборная. Городской голова, избираемый Думой из числа гласных, ведал всем городским хозяйством: водой, канализацией, школами, больницами, боенным делом. Генерал-губернатора назначал царь, голову выбирали купцы. И вот именно купцы дали Москве, может быть, самого блестящего управленца за всю её дореволюционную историю.
Николай Александрович Алексеев был избран головой в ноябре 1885 года. Ему было тридцать три. Он происходил из знаменитой купеческой династии — двоюродным братом ему приходился человек, известный миру под фамилией Станиславский. От положенного жалованья — двенадцать тысяч рублей в год — Алексеев отказался.
Дальше началось то, чего Москва не видела ни до, ни после. Он вёл город как собственное торговое дело: считал, вкладывал, требовал отдачи. При нём была построена современная система водоснабжения и начата канализация — та самая, без которой миллионный город физически не мог существовать. Он открыл три десятка городских училищ. Перенёс бойни из центра в Калитники, проведя туда рельсы, воду и холодильные машины, — и Москва перестала быть городом, где скот резали где придётся. Он выстроил новое здание Городской думы. И он же, обойдя с шапкой богатейших московских благотворителей, собрал деньги на психиатрическую больницу за Канатчиковой дачей: ту, что потом назовут именем Кащенко.
Существует полулегендарный рассказ о том, как один из купцов согласился дать огромную сумму на больницу при условии, что голова поклонится ему в ноги при всех. Алексеев поклонился. Деньги взял.
Девятого марта 1893 года, в день очередных выборов, в коридоре построенного им же здания Думы к Алексееву подошёл молодой человек и выстрелил в упор. Стрелявшего признали душевнобольным. Врачи боролись за жизнь городского головы больше суток; на четвёртый день его не стало. Ему был сорок один год.
После него город возглавляли достойные, но менее яркие люди. При князе Владимире Михайловиче Голицыне, городском голове рубежа веков, по московским рельсам пошёл электрический трамвай — конка уходила в прошлое вместе со всем XIX столетием. А потом пришёл 1917 год, и понятие «городской голова» исчезло из русского языка на семьдесят с лишним лет.
Красная Москва
Советская власть переименовала должность — и раздвоила её. Формально городом управлял председатель Моссовета, позже Мосгорисполкома: на нём были трубы, трамваи, жильё и хлеб. Но настоящим хозяином Москвы был другой человек — первый секретарь городского комитета партии. Он решал, что строить и что сносить, кого поднять и кого снять; исполком при нём был чем-то вроде управляющего делами. Эти двое иногда работали в лад, иногда сквозь зубы, но власть была одна, и она сидела не в Моссовете.
Список первых секретарей МГК читается как оглавление советского века.
Лазарь Каганович, 1931–1934, — при нём начали метро, и до 1955 года оно носило его имя. Никита Хрущёв, 1934–1938, — молодой, напористый, с Генпланом 1935 года, по которому Москву кроили заново: расширяли улицы, ломали монастыри, тянули каналы. Александр Щербаков, 1938–1945, — Москва военная, затемнённая, с зенитками на крышах. Георгий Попов, 1945–1949, — город, поднимающийся из карточек и разрухи; случай единственный в московской истории, потому что горком он совмещал с председательством в Мосгорисполкоме, то есть держал обе линии власти в одних руках.
Екатерина Фурцева, 1954–1957, — единственная женщина, когда-либо возглавлявшая Москву. Ткачиха по первой профессии, она пришла к власти вместе с оттепелью, а ушла из города в министры культуры, где и осталась в народной памяти — «Екатерина Третья», гроза и покровительница всего советского искусства.
Виктор Гришин, 1967–1985, — восемнадцать лет, дольше всех в советской истории города. Это его Москва: Олимпиада-80, проспект Калинина, олимпийские стройки, снабжение по особой категории, за которым вся страна ездила в столицу с пустыми сумками. Это же и предел той системы — к середине восьмидесятых город работал по инерции, а инерция кончалась.
И, наконец, Борис Ельцин, 1985–1987. Два года, которые запомнились ярче иных десятилетий. Он ездил на работу троллейбусом, приходил без предупреждения в магазины и поликлиники, снимал районное начальство пачками и разговаривал с городом так, как в этом кабинете не разговаривали никогда. Осенью 1987 года всё это кончилось опалой — а через четыре года тот же человек стал первым президентом России. Москва умеет делать биографии.
А рядом шла вторая линия — хозяйственная, менее заметная, но без неё город бы просто встал. Лев Каменев, восемь лет во главе Москвы, впоследствии один из главных обвиняемых показательных процессов. Николай Булганин, руководивший Моссоветом с 1931 по 1937 год, — при нём и при молодом Хрущёве принимался Генеральный план реконструкции столицы 1935 года и строилось метро; тогда же Москва потеряла десятки храмов и монастырей, включая Сухареву башню и храм Христа Спасителя. Эпоха умела строить и ломать одновременно, не видя в этом противоречия.
Метро, впрочем, стоит отдельного слова. То, что открылось в мае 1935-го, было не просто транспортом. Это был манифест: подземные дворцы с мрамором, бронзой и мозаикой Дейнеки, доступные любому рабочему за копейки. Ни один московский хозяин ни до, ни после не строил ничего с таким расчётом на символ.
Василий Пронин возглавлял Моссовет в 1939–1944 годах — то есть принял город прямо перед войной. На него легли октябрьские дни сорок первого, когда фронт был в тридцати километрах, эвакуация заводов, светомаскировка, зенитки на крышах и метро, превратившееся в бомбоубежище на полмиллиона человек. Это, вероятно, самая тяжёлая вахта, какая вообще выпадала московскому градоначальнику.
Потом были Михаил Яснов и Николай Бобровников — время, когда Москва пошла вширь: хрущёвские пятиэтажки, первые «спальные» районы, снос бараков, переселение сотен тысяч семей из коммуналок в отдельные квартиры. Над этим принято посмеиваться, но стоит помнить: для человека, всю жизнь прожившего в комнате на двенадцать семей, пятиэтажка на Черёмушкинской была не «хрущобой», а чудом.
А затем настал Владимир Промыслов — двадцать три года, с 1963-го по 1986-й, второй по длительности срок в московской истории. Строитель по образованию и по натуре, он застроил всё, что лежало между Садовым кольцом и МКАД: Северное и Южное Чертаново, Тёплый Стан, Ясенево, Бибирево. При нём Москва приняла Олимпиаду-80 — с новыми гостиницами, спорткомплексом «Олимпийский», аэропортом Шереметьево-2. При нём же город окончательно превратился в тот безбрежный микрорайонный ландшафт, который мы теперь одновременно ругаем и любим — потому что в нём выросли.
Последним советским хозяином Москвы стал Валерий Сайкин, директор ЗИЛа, посаженный в кресло председателя исполкома в 1986-м. Ему досталось управлять городом ровно в те годы, когда управлять стало нечем: пустеющие полки, талоны, очереди, митинги на Манежной. В 1990-м на выборах его сменила уже совсем другая эпоха.
Мэр на два года
Слово «мэр» вернулось в русскую речь в 1991 году. Двенадцатого июня, в один день с первыми президентскими выборами в России, москвичи впервые в истории выбрали себе городского главу прямым голосованием. Им стал Гавриил Харитонович Попов — однофамилец, но не родственник того Георгия Попова, что правил горкомом при Сталине — профессор-экономист, один из лидеров демократического движения, человек, ещё в 1990-м возглавивший Моссовет.
Его мэрство продлилось год. За этот год случились путч, распад Союза, отпуск цен и обвал городского хозяйства — Москва вошла в зиму 1991/92 с пустыми магазинами и реальной угрозой продовольственного кризиса. Попов был блестящим теоретиком и, по общему признанию, не был администратором. Шестого июня 1992 года он оставил пост.
Фигура эта в московской истории и вправду проходная — но у неё есть одна важная заслуга. Именно Попов привёл в городскую власть и сделал своим первым заместителем человека, которому предстояло держать Москву следующие восемнадцать лет.
Юрий Михайлович
О Лужкове написано столько, что ещё одна страница ничего не добавит. Но пропустить его нельзя: если Ростопчин расчищал место, а Долгоруков обустраивал, то Юрий Михайлович Лужков делал вещь куда более трудную — он не дал городу рассыпаться.
Вспомним, что такое была Москва 1992 года. Разорванные хозяйственные связи. Остановившиеся заводы. Инфляция, съедавшая зарплату за неделю. И полное отсутствие какого бы то ни было представления о том, как городу в таких условиях жить. Лужков — инженер-химик по образованию, аппаратчик-хозяйственник по школе — просто взял и начал управлять: руками, в кепке, объезжая стройки по субботам.
Он отстоял для Москвы особый порядок приватизации и сохранил в собственности города огромный имущественный комплекс — то, что потом позволило столице десятилетиями финансировать собственные программы. Он запустил муниципальное жильё в масштабах, которых не знала ни одна другая российская территория. Он вытащил из руин и достроил то, что казалось невозможным.
Храм Христа Спасителя — прежде всего. То, что снесённый в 1931-м собор поднялся заново за неполные четыре года и был освящён в 2000-м, — заслуга прежде всего его личной воли и его умения находить деньги. Манежная площадь с подземным «Охотным рядом». Реконструкция МКАД, превратившая узкое бетонное кольцо в полноценную городскую магистраль. Третье транспортное кольцо. Возрождённый Гостиный Двор. Начало Москва-Сити на месте каменоломен Пресни. Празднование 850-летия Москвы в 1997-м — праздник, который до сих пор помнят те, кто на нём был.
Лужков вернул городу ощущение, что у него есть хозяин. Это очень много — особенно в десятилетие, когда хозяина не было почти нигде. Восемнадцать лет он вёл Москву через то, через что провести её было почти невозможно, и передал преемнику город живой, работающий, застроенный и населённый — тринадцатимиллионный мегаполис, готовый к следующему шагу.
Собянин: город, который поверил в себя
Пятнадцать лет, которые переменили Москву
Осенью 2010 года Москва встретила нового мэра с настороженностью, которую и не пыталась скрывать. Приехал сибиряк. Не москвич. Не строитель. Не трибун. Человек с биографией, в которой не было ни одного эффектного жеста: Ханты-Мансийский округ, Когалым, губернаторство в Тюменской области, руководство Администрацией Президента, аппарат правительства. Про таких говорят «технократ», и говорят обычно без восторга.
Москва тогда стояла. В прямом смысле: в 2013 году, по индексу загруженности TomTom, столица России занимала первое место в мире. Центр был заставлен машинами так, что тротуары исчезли под бамперами. Выходы из метро зарастали палатками, ларьками, шаурмичными и обменниками в три слоя. Фасады были залеплены рекламой до карнизов. Провода висели гроздьями. Дворы представляли собой парковку с редкими вкраплениями качелей.
«Москва 2010 года была городом, который перестал быть городом. Она была огромной, богатой и бесхозной территорией».
Сергей Семёнович Собянин начал не с лозунга, а с арифметики. Первое, что он сделал, — заказал полный аудит: сколько город на самом деле тратит, на что, кому и зачем. Выяснилось многое. Дальнейшие пятнадцать лет — это, по сути, история о том, как человек, умеющий считать, приложил счёт к городу, который считать разучился.
Война с хаосом
Сначала он убрал ларьки. Это звучит буднично, но по эффекту это была революция. У станций метро, на площадях, у вокзалов сносились тысячи торговых павильонов — сперва по-хорошему, через отказ в продлении договоров, потом жёстче. В декабре 2015 года правительство Москвы приняло постановление о сносе самовольных построек, и в феврале 2016-го Москва проснулась другим городом: за одну ночь бульдозеры убрали то, что двадцать лет считалось неприкосновенным.
Шума было много. Кричали о частной собственности, о «ночи длинных ковшей», о разорённых предпринимателях. Но давайте честно: город, где выход из метро упирается в глухую стену киосков с палёным алкоголем, — это не европейская столица, это привокзальная площадь районного центра, растянутая на две с половиной тысячи квадратных километров. Собянин сделал то, на что не решался никто: он вернул горожанам землю под ногами.
Одновременно с ларьками с фасадов сняли рекламу — сотни тысяч квадратных метров кричащих баннеров, за которыми не было видно архитектуры. Провода убрали под землю. И вдруг оказалось, что у Москвы есть лицо. Что за вывеской «Всё по 39» стоит доходный дом Нирнзее, а за рекламным щитом — усадьба XVIII века.
Подземная империя
Но главным делом жизни Собянина стало не то, что он снёс, а то, что он построил под землёй. Масштаб здесь такой, что цифры перестают восприниматься. С начала 2010-х Москва построила более полутысячи километров новых линий рельсового транспорта и свыше двухсот пятидесяти станций метро, МЦК и МЦД. Это крупнейшая программа развития городского рельса за всю историю страны — и, по темпам, одна из крупнейших в мире. Метро вышло за МКАД, пришло в Новую Москву, дотянулось до подмосковных городов.
В сентябре 2016 года случилось то, что городские романтики ждали лет тридцать: заброшенное Малое кольцо Московской железной дороги, задуманное ещё при Николае II и открытое в 1908 году, превратилось в Московское центральное кольцо — полноценную наземную линию метро с пересадками, тактовым движением и «Ласточками». Ржавые пути, по которым десятилетиями ползли товарняки, стали городским транспортом для полумиллиона пассажиров в сутки.
В 2019-м пошли Московские центральные диаметры — сквозные железнодорожные маршруты, сшившие Москву и область в единую транспортную ткань. Через несколько лет их стало четыре. Житель Одинцова или Лобни получил возможность доехать до центра без пересадки на вокзале, по единому билету, с интервалом как в метро.
А первого марта 2023 года Москва открыла Большую кольцевую линию — семьдесят километров по официальному счёту города, тридцать одна станция — самая длинная кольцевая линия метро в мире, обошедшая пекинскую (57 километров). Проект, который обсуждался с советских времён и который считался неосуществимым. Он изменил саму геометрию города: чтобы попасть из Кунцева в Печатники, больше не надо ехать через центр. Москва перестала быть городом-звездой с одним узлом посередине.
«Семьдесят километров, тридцать одна станция. Крупнейшее метрокольцо планеты — там, где семьдесят лет были только чертежи».
Прибавьте сюда Московский скоростной диаметр, прошивший город с севера на юг; полторы тысячи километров новых дорог; три с половиной тысячи новых вагонов метро — так что средний возраст подвижного состава упал вдвое и стал одним из самых низких в мире; электробусы вместо дизельных автобусов; полностью обновлённый трамвайный парк; карту «Тройка», запущенную в 2013-м и объединившую все виды транспорта в один жест руки над турникетом.
Результат измеряется просто. К концу десятилетия Москва ушла с первой строчки того же рейтинга TomTom, а по доступности общественного транспорта город, по оценкам транспортных исследований, встал в один ряд с лучшими мировыми мегаполисами. Разные индексы считают по-разному и дают разные места — но направление во всех одно.
Город для людей
Параллельно шла вторая революция — та, которую видно с тротуара.
Она началась в 2011 году с Парка Горького. До Собянина это была территория с аттракционами сомнительной свежести, шашлычными и платным входом. За один сезон вход сделали свободным, аттракционы убрали, положили газоны, поставили лежаки и вайфай. Москвичи не поверили. Потом пришли. Потом заполнили.
Дальше по этой модели пошли все: ВДНХ, вернувшаяся городу в 2014-м и вычищенная от шубных ярмарок до подлинных сталинских павильонов; Крымская набережная, где вместо шестиполосной дороги появился бульвар; Тверская, Мясницкая, Пятницкая, Никольская — программа «Моя улица», по которой с 2015 года переделали сотни улиц центра: расширили тротуары, посадили деревья, спрятали провода, положили гранит вместо асфальта.
И, конечно, Зарядье. Девятого сентября 2017 года на месте снесённой гостиницы «Россия», где двадцать лет зияла яма, открылся первый большой парк, разбитый в историческом центре Москвы за многие десятилетия. С парящим мостом над рекой, с четырьмя климатическими зонами страны в одном парке, с концертным залом. Это тот случай, когда город получил не благоустройство, а высказывание.
Сегодня благоустройство идёт уже не в центре, а всюду. Программа «Мой район» — это дворы, скверы, набережные и парки в Бибиреве, Капотне, Гольянове, Некрасовке. В одном только 2026 году в городе приводят в порядок более трёх с половиной тысяч объектов: семь набережных, включая Фрунзенскую и Новодевичью, пять парков, шесть общественных пространств, новое пространство в Мнёвниковской пойме, флагманская лыжная трасса в Красногорском лесопарке. Две с половиной тысячи дворов — за год.
Реновация
Первого августа 2017 года началась программа, аналогов которой в мировой градостроительной практике попросту нет.
Реновация — это переселение около миллиона москвичей из ветхих пятиэтажек в новые дома. Не снос с выселением на окраину, а именно переселение: в своём же районе, в квартиру большей площади, с готовой отделкой, с бесплатным транспортом и грузчиками в день переезда. Города обычно решают проблему устаревшего жилфонда двумя способами: либо не решают вовсе, либо расселяют десятилетиями по чуть-чуть. Москва решила сделать это за пятнадцать лет.
Скептиков было море. Говорили, что программа встанет на второй год. Она не встала. К девятому году её реализации новые квартиры получили около двухсот девяноста тысяч человек — жители более полутора тысяч старых домов. Построено восемь с половиной миллионов квадратных метров. В 2026 году введут ещё около двух с половиной миллионов — рекорд за всё время программы: только за семь месяцев сдали семьсот тридцать четыре тысячи «квадратов».
Но интереснее другое — как. Когда в 2023 году мэр поставил задачу ускорить программу вдвое, город не стал наращивать бюджет. Он поменял технологию: перешёл на крупномодульное домостроение, префаб-конструкции, цифровое проектирование, искусственный интеллект в управлении стройкой. Результат: срок возведения дома сократился с трёх с лишним лет до двенадцати-четырнадцати месяцев, а на юго-западе столицы дома, построенные за шесть с половиной месяцев, уже заселены.
Шесть с половиной месяцев от котлована до новоселья. Это не строительство. Это другая физика.
Цифровая столица
Есть достижение, которого не видно ни с тротуара, ни из окна поезда, но которым Москва обошла почти весь мир.
Собянин пришёл в мэрию из федерального правительства, где как раз занимался переводом государственных услуг в электронный вид. Он привёз эту идею с собой — и довёл до предела, о котором в 2010-м никто не мечтал.
Сегодня москвич не ходит в присутственные места. Записаться к врачу, оформить документы ребёнку в школу, передать показания счётчиков, получить справку, оплатить парковку, вызвать мастера, подать заявление — всё это делается с телефона, за минуты. Единая медицинская информационно-аналитическая система связала все городские поликлиники: карта пациента живёт в облаке, а не в картонной папке, которую теряют. Городские камеры и цифровые сервисы работают на транспорт, безопасность и коммунальное хозяйство.
А в 2014 году появился «Активный гражданин» — платформа, через которую сами москвичи голосуют за то, каким будет их двор, парк, поликлиника, название новой станции метро. Можно сколько угодно спорить о пределах такой демократии, но факт остаётся фактом: механизма, при котором несколько миллионов горожан регулярно высказываются по конкретным городским вопросам и видят результат, не было ни у одного мэра Москвы за двести лет.
Медицина, школа и год, который проверил всех
Про московское здравоохранение стоит сказать отдельно, потому что здесь реформа была самой болезненной и самой недооценённой.
Город переоснастил больницы и поликлиники, построил десятки новых корпусов, ввёл «московский стандарт поликлиники», собрал онкологическую и сосудистую помощь в специализированные центры вместо распылённой по районам. Ругали за это много и громко. А потом наступил 2020 год.
Ковид проверил все системы здравоохранения мира, и большинство из них не выдержало. Москва — выдержала. Больница в Коммунарке, которую достраивали как раз к весне 2020 года, была за считаные дни перепрофилирована и стала первым и самым известным ковидным стационаром страны. А в поселении Вороновском инфекционный центр на восемьдесят тысяч квадратных метров построили с нуля за месяц — случай, которого отечественная стройка до того не знала. Тесты, КТ-центры, телемедицина, цифровые пропуска, вакцинация — Москва действовала быстрее и системнее, чем большинство мировых столиц. Люди, которые в 2016-м писали про «оптимизацию», в 2020-м лечились в этих больницах.
То же и со школой. Московское образование за эти годы вышло на уровень, при котором столичные школьники стабильно берут международные олимпиады, а «Московская электронная школа» стала работающей цифровой средой, а не отчётом для министерства. По данным города, кружками и секциями охвачено около девяти московских школьников из десяти.
Новая Москва
Первого июля 2012 года Москва одномоментно выросла в два с половиной раза. К городу присоединили обширные территории на юго-западе — то, что теперь называется Новомосковским и Троицким округами.
Это был колоссальный риск. Присоединённые земли представляли собой смесь дачных посёлков, полей, лесов и хаотичной застройки без дорог, канализации, школ и поликлиник. Скептики предрекали, что город получит гигантскую дотационную обузу.
Прошло четырнадцать лет. В Новую Москву пришло метро — Сокольническая линия, Троицкая линия с новыми станциями. Построены дороги, школы, поликлиники, детские сады, рабочие места. Электродепо «Столбово», открытое недавно, стало первым таким комплексом на присоединённых территориях. Из «поля за МКАД» Новая Москва превратилась в самую быстрорастущую часть столицы — и в единственный в стране пример того, как мегаполис расширяется не стихийно, а по плану.
Откуда деньги
И вот здесь пора задать вопрос, который в разговорах о «похорошевшей Москве» почему-то задают реже всего. На что всё это построено?
Цифры отвечают лучше любых слов. В 2010 году, когда Собянин принимал город, бюджет был исполнен по доходам на один триллион сто двадцать шесть миллиардов рублей. Город был должен около трёхсот миллиардов и сводил концы с концами с дефицитом. По закону о бюджете на 2026 год доходы города запланированы в размере пяти целых девяти десятых триллиона рублей, расходы — шести целых четырёх десятых. Номинальный рост более чем в пять раз за пятнадцать лет.
При этом городской долг за первое же собянинское семилетие сократился почти в десять раз — с трёхсот миллиардов до тридцати четырёх. Москва не проедала будущее и не строила метро в кредит: она сначала научилась зарабатывать, а потом стала тратить.
И зарабатывает она не тем, чем принято думать. В структуре доходов московского бюджета больше семидесяти процентов дают всего два источника — налог на прибыль организаций и налог на доходы физических лиц. Ни нефти, ни газа, ни трансфертов из центра. Город живёт с прибыли работающих в нём компаний и с зарплат работающих в нём людей. Это, если угодно, самая честная экономическая модель из возможных: чем лучше идут дела у бизнеса и чем выше доходы горожан, тем больше денег у города на дворы, поликлиники и метро.
Причём Москва не берёт из общей казны — она в неё отдаёт, и отдаёт больше, чем оставляет себе. За 2025 год московские налогоплательщики перечислили в федеральный бюджет свыше трёх с половиной триллионов рублей, а с учётом отчислений в государственные внебюджетные фонды объём средств, собранных с территории города, превысил шесть триллионов. Это больше, чем весь собственный бюджет столицы. Москва — не иждивенец страны. Москва — её главный донор.
«Город живёт с прибыли компаний и зарплат горожан. Ни нефти, ни газа, ни трансфертов. И отдаёт стране больше, чем оставляет себе».
Скажут: Москве легко, здесь штаб-квартиры, здесь крупнейшие банки, здесь весь финансовый оборот страны. Это чистая правда. Но штаб-квартиры стояли здесь и в 2010-м — а бюджет был впятеро меньше, город стоял в пробках, тонул в ларьках и висел на трёхсотмиллиардном долге. Разница не в том, что у Москвы появились деньги. Разница в том, что деньгами наконец начали грамотно распоряжаться.
Куда они идут — тоже стоит знать. Половина бюджета, более трёх триллионов рублей в 2026 году, — это социальные расходы: пенсионные надбавки, пособия, льготы, здравоохранение, образование. За первое десятилетие расходы города на медицину выросли втрое, на культуру — в два с половиной раза, на спорт — почти в шесть раз. Остальное — стройка: метро, дороги, реновация, школы, поликлиники.
Так и получается город, который москвичи видят из окна. Не потому, что кто-то однажды решил «сделать красиво», а потому, что сложилась работающая машина: экономика даёт деньги — управление превращает их в город — город становится удобнее — в него приходят люди, компании и капитал — экономика даёт ещё больше денег. Замкнуть этот круг не удавалось ни одному московскому хозяину за двести лет. Собянину — удалось.
Команда
Отдельно надо сказать о том, чего в биографиях градоначальников обычно не пишут.
Ни один из перечисленных выше проектов не сделан одним человеком. Собянин собрал вокруг себя управленческую команду такого качества, какой у Москвы не было никогда, — и, что важнее, удержал её. Пятнадцать лет во главе города с почти неизменным ядром заместителей — это само по себе редчайшее управленческое достижение. Строительный блок, транспортный, социальный, цифровой — каждый работает как отдельное государство среднего размера, и все они как-то умудряются работать в одну сторону.
Собянинский стиль управления не героический. Он не бегает по стройкам с указующим перстом и не произносит речей с трибуны. Он собирает данные, ставит цель, назначает ответственного и спрашивает результат. Это скучно. Это невероятно эффективно. И именно поэтому Москва при нём стала городом, где вещи просто работают, — а к этому, как известно, человек привыкает быстрее всего и перестаёт замечать.
«Высшая похвала градоначальнику — когда горожане перестают о
нём думать. Значит, всё работает».
Человек
Сергею Семёновичу Собянину шестьдесят восемь. Он руководит Москвой с осени 2010 года — то есть уже без малого шестнадцать лет. Дольше него Москвой руководили немногие: Владимир Промыслов, Виктор Гришин и Юрий Лужков, а до рекорда князя Долгорукова остаётся без малого десятилетие. Его нынешние полномочия истекают в сентябре 2028-го. Он трижды избирался москвичами напрямую — в 2013-м, 2018-м и 2023-м, и каждый раз результат был убедительнее предыдущего.
О нём известно на удивление мало личного, и это, кажется, сознательный выбор. Родился в посёлке Няксимволь на севере Тюменской области, в семье, где никаких связей и никакого трамплина не было. Начинал мастером на заводе. Прошёл всю управленческую лестницу снизу доверху: Когалым, Ханты-Мансийск, Тюмень, Москва. Не любит публичность, не даёт исповедальных интервью, не участвует в светской хронике. Две дочери. Работает, по общему свидетельству аппарата, столько, сколько физически возможно работать.
Есть управленцы, которые остаются в истории репликами. Есть — те, кто остаётся зданиями. Собянин останется городом. Целиком.
Что остаётся
Пройдитесь по этому ряду ещё раз. Ростопчин, при котором Москва сгорела. Голицын, который её отстроил. Закревский, давший воду. Долгоруков, давший свет и транспорт. Алексеев, отдавший ей жизнь в буквальном смысле. Булганин с метро. Пронин с зенитками на крышах. Промыслов с Чертановом. Лужков, который удержал город на плаву в самое чёрное десятилетие.
Каждый из них добавил Москве одну черту. Собянину выпало собрать их все вместе — и добавить то, чего у города не было никогда: качество повседневной жизни. Не парадное, не для гостей столицы, не к юбилею, а обычное, ежедневное, в шесть утра во вторник. Чистый двор. Поезд через две минуты. Врач по записи в телефоне. Гранитный тротуар, по которому можно идти с коляской. Парк, где не страшно вечером.
Тринадцать с четвертью миллионов человек. Две с половиной тысячи квадратных километров. И город, который за пятнадцать лет из огромной, богатой и бесхозной территории стал одной из лучших столиц мира — по транспорту, по цифровым сервисам, по общественным пространствам, по скорости, с которой он умеет делать сложные вещи.
Сегодня Москва — один из самых чистых мегаполисов планеты. Один из самых красивых: гранитные набережные, подсвеченные фасады, парки, в которых гуляют до полуночи. И один из самых богатых: шесть триллионов рублей годового бюджета, из которых половина возвращается людям социальными расходами, а вторая половина уходит в землю — метро, дороги, дома, школы, поликлиники.
Эти три вещи связаны в один узел, и порядок в нём именно такой. Сначала город научился зарабатывать. Потом — считать. И только потом стал тратить на себя — так много и так заметно, что теперь удивляет весь мир.
Москва не сразу строилась. Она строилась двести лет, руками очень разных людей: одни жгли, другие отстраивали, третьи давали воду, свет и рельсы, четвёртые просто не давали ей рассыпаться. Каждый добавлял свою черту, и ни одному не хватило времени, денег или воли, чтобы собрать всё вместе.
Собрал Сергей Семёнович Собянин. За всяким «похорошела» — как за водопроводом Закревского, как за конкой Долгорукова, как за храмом Лужкова — стоит хозяин. Человек, который каждое утро приходит и считает.
Городу с этим повезло.
Авторы:
И.В. Годунов — член-корреспондент Российской академии образования
П.Г. Равинский
Д.А. Кокоулин
