14 февраля – день рождения общественной организации по реализации гражданских инициатив «Общий интерес», которая осуществляет свою деятельность с 2017 года. Название было выбрано не случайно, оно символизирует стремление к объединению всех тех, кто отождествляет свою судьбу с судьбой Отечества. О том, что такое гражданское общество и как должно строиться взаимодействие власти и общественных объединений, мы поговорили с большим другом и соратником «Общего интереса», советником Школы инноватики и предпринимательства Национального исследовательского университета «Высшая школа экономики» Евгением Савелёнком.
— В России растет количество некоммерческих организаций, число добровольцев, по оценкам государственных платформ, приближается к пяти миллионам. На поддержку НКО только в прошлом году направлено более 2 трлн рублей. Говорит ли это о развитии сектора в стране? Расходятся ли кабинетные отчёты и статистика с реальным положением дел, по Вашим наблюдениям?
О развитии сектора следует судить, конечно, по целому комплексу критериев. Миллионы и триллионы, все это, наверное, очень хорошо, но есть ощущение, что количественные показатели должны стоять здесь не на первом месте. То, что выделены большие деньги, отрадно. Не сложно предположить, как на это отреагирует рынок – взрывным ростом количества объединений. Это нехитрая зависимость, которая проявляется не только в этой сфере. Судить о развитии сектора по увеличению количества добровольцев я бы тоже не торопился. Рост добровольческого движения вызван почти целиком и полностью ситуацией с СВО. Это, скорее, показатель высокого потенциала отложенной (скрытой) инициативности наших граждан, для которых наконец настал час Х – нельзя не откликнуться. Другой вопрос, что эту энергию следует, наверное, направить на развитие третьего сектора, институционализировать ее. Но пока этим никто не занимается всерьез. О развитии третьего сектора нужно судить по его делам, а точнее, по его реноме в глазах общества и власти, по его статусу в системе государственного управления, его роли в общественном развитии. Если говорить о моих наблюдениях, то даже в среде умных и образованных людей общественная активность, а тем более активность протестная, расценивается скорее как необычность, чем обыденность и, тем более, мейнстрим. Все-таки еще прекарное это занятие у нас – быть общественным активистом. Я вот только благодаря знакомству с «Общим интересом» пересмотрел отношение к общественным объединениям: раньше довольно скептически ко всему этому относился, общественники, в моем представлении, как-то легко, не толкаясь помещались у меня в линейке от убогих до приспешников, а теперь я их всех люблю. Что касается статуса и, как это модно сегодня говорить, вовлеченности общественных объединений в процессы управления и тем более принятия государственных (политических) решений, здесь, по моим ощущениям, нам еще только предстоит достигнуть уровня СССР и даже перестроечной России. При том, что серьезных вопросов и тем более опасений третий сектор уже не вызывает, как это было еще каких-то лет 10-15 назад, и на самом высоком уровне обозначен курс на партнерство, уровень доверия – именно доверия – государства к третьему сектору сегодня невысок. Развитие третьего сектора можно отслеживать вот хотя бы по этому критерию – критерию доверия. Осталось понять, в чем его измерять. Вот когда мы увидим те или иные общественные объединения в ряду авторов тех или иных важных законопроектов, знаковых расследований, общенациональных проектов, тогда, наверное, можно будет судить о возросшем уровне доверия и, следовательно, развитии сектора.
— Как цифровизация, платформенные решения трансформируют среду работы гражданского активиста? Это больше про условия деятельности или про возникновение принципиально новых форм гражданской активности?
Думается, что это и то, и другое, просто в некоей последовательности – сначала цифра диктует условия, потом появляются новые формы. Тема цифры применительно к гражданской активности регулярно звучит на нашей магистерской программе по инноватике «Управление исследованиями, разработками и инновациями в компании». Так, в 2024 году студент блестяще защитил диссертацию на тему «Стартап по разработке и внедрению платформы для коммуникации между гражданами и политиками», в этом году также блестяще группа студентов защитила работу на тему «Стартап по разработке краудфандинговой платформы для поддержки социально уязвимых групп населения». Наверное, все это очень хорошо – технологии на службе гражданской активности. Только вот что-то не дает этим по–настоящему восторгаться. История НТП дает немало примеров, когда люди становились своего рода заложниками технологий. И вроде бы мы с этим почти смирились, но в сфере гражданской активности есть один нюанс – здесь мы имеем дело с тем, что технология может изменить не только наши способности, но и повлиять на само существо деятельности общественных объединений. Ведь главное «горючее» для настоящего общественника – свобода: он или наслаждается ею, или защищает, или, напротив, борется с ней. Попытка завести гражданскую активность в платформенный формат рождает вполне очевидные риски для свободы этой самой активности. И потом, цифра максимально ускорит, упростит и облегчит многие процессы, сделает информацию доступнее, но это ли нужно сегодня в первую очередь для развития гражданского общества? Вопрос даже не в том, что любое упорядочивание редуцирует отношения, формализуя часто то, что может и не стоит формализовывать, это мы сейчас вынесем за скобки. И не в том, что сама по себе цифра изменяет человека — не так страшно то, что ИИ станет думать, как человек, как то, что огромное количество людей уже думают, как ИИ. И это за скобки. О чем речь? В свое время запоем прочитал дневники Ролана Быкова (и до сих пор порою перелистываю), он еще в 1970-х гг. сетовал по поводу введения в школах игрового обучения – его заботило, что игра не воспитывает привычку к созидательному труду. Знания требуют усилий для их усвоения, и чем сложнее знание, тем усилий требуется больше. Игра в значительной степени облегчает процесс получения человеком знания, но взамен отучает его от труда. Что-то похожее может происходить с цифрой в сфере гражданской активности. О каком труде здесь идет речь? О том, о котором писал Мишель Фуко, позволю здесь привести полностью его цитату: « … Под культурой подразумевается некая сумма ценностей, расположенных в определенной последовательности и иерархически организованных … Способы и технические приемы для обретения этих ценностей также организованы в определенном порядке и образуют ту область знаний, которая управляет и преобразует поведение человека». Гражданское общество не производит самолеты и автобусы, не строит дома, не печет хлеб. Основной продукт гражданского общества – идеи и ценности (смыслы), постулируемые в форме гражданских инициатив. Для обретения этих идей и ценностей нужен труд, нужно время и нужна свобода – вещи, как мы уже поговорили выше, вполне перпендикулярные тому, что предлагает цифра.
— Как бы вы охарактеризовали диалог между гражданским обществом и органами власти за последние годы? Стало ли взаимодействие более конструктивным, равноправным?
Мне думается, для точности ответа на этот вопрос надо брать последние лет двести. Как начинается гражданское общество? Недавно мне попалась в руки книга – мемуары декабристов. А.Е. Розен пишет в «Записках декабриста», размышляя об истоках создания тайного общества в России: «В государстве, в коем обнаруживается несправедливость, своевластие, притеснение со стороны правителей [а будем справедливы – в каком государстве этого всего нет?], там без составления тайного общества люди честные и образованные, не зная лично друг друга, составляют сами собою общество против порока и беспорядка». Это писалось примерно в 1840-е гг., когда с тайными обществами как будто разобрались, а явные общества массово еще не появились, поэтому вполне можно было полагать, что сами по себе честные и образованные люди и есть гражданское общество. Но автор, осужденный на 10 лет каторжных работ и «вечное поселение», четко указал вектор — к концу XIX в. в России насчитывались сотни и тысячи разнообразнейших обществ, значительная часть которых, в том числе в формате тайных обществ, занималась ниспровержением «порока и беспорядка». По определению оксфордских словарей того времени, интеллигент в России, это образованный человек, стоящий в оппозиции к правительству. Таким образом, мы можем говорить о нашей почти уже традиции в позиционировании общественных объединений, и эту традицию вполне можно назвать в полной мере западнической: общественное объединение возникает и существует как реакция на власть вообще и государство в частности в попытках противостоять им. Советский Союз эту традицию отменил и полностью перестроил систему общественных объединений, а вернее, создал новую. Да, все, что создавалось в СССР, было под идеологическим контролем, однако нам сегодня и не снится масштаб всенародного энтузиазма и энергии, с которым советские люди создавали и участвовали в общественных объединениях. От профсоюзов, ДОСААФа и Комсомола до поэтов, музыкантов и автолюбителей – вся страна состояла в общественных объединениях, и эти объединения существовали совсем не на бумаге. Перестройка и 1990-е гг. вернули нас к нашей традиции общественных объединений как тайных обществ. Да, были рокеры и панки и прочие, как сегодня говорят, нефоры, но не они задавали тональность в отношениях общества с властью в период, когда многим казалось, что она, власть, «дышит на ладан». За последние 25-30 лет мы прошли сложный эволюционный путь в этой сфере, периодически закладывая крутые, вовсе не эволюционные виражи. 1-й вираж – отказ от советской системы общественных объединений. Это оказалось сделать очень легко – государство просто перестало поддерживать (финансировать) эту систему. В ответ мы получили совершенно неконтролируемый, взрывной количественный и качественный рост общественной активности. Второй вираж, это когда мы попытались упорядочить общественную активность, ввести ее «в берега» – в ответ получили вполне серьезное, хотя и ползучее, но противостояние общественных объединений власти. Причем это противостояние активно и умело поддерживалось из-за рубежа. Именно с той поры существует недоверие власти к общественным движениям. Сейчас мы закладываем третий вираж — пытаемся выстроить системное взаимодействие власти и общественных объединений так, чтобы с одной стороны, вновь не наплодить «тайных обществ», с другой стороны, не отбить у граждан насовсем охоту объединяться. Проблема здесь не в том, что это местами очень похоже на реставрацию советской системы (у нас просто нет никаких ресурсов это сделать, даже если бы очень хотелось, да и нельзя дважды войти в одну и ту же реку), проблема в том, что у власти пока нет ясного понимания, что собой представляют общественные объединения и как именно с ними надо взаимодействовать, И, кстати, зачем – это, пожалуй, главный вопрос, на который у власти нет ответа: зачем ей нужен конструктивный диалог с общественными объединениями? И что значит «равноправный»? Конструктивное, равноправное взаимодействие может строиться только в случае взаимной заинтересованности сторон. Т.е. стороны должны предъявить какой-то внятный запрос друг к другу. Со стороны власти это может быть запрос на социально значимые, конструктивные идеи развития от общественных объединений, и даже не на сами идеи, а на хорошо работающий механизм их регулярной генерации и воспроизводства. Видим ли мы такой запрос сегодня? Думаю, что в реальной плоскости — нет. Но если запрос со стороны власти мы можем хотя бы предположить, запрос общественных объединений к власти еще более неясен. Пока мы остаемся в парадигме ответа на него из 1990-х гг.: власть должна создавать условия для развития общественных объединений. Но парадигма «пусть расцветают все цветы» устарела – нам уже не нужны «всякие цветы», нам нужны строго определенные. Только вот непонятно, какие. Потому что непонятно, для чего.
— Как Школа инноватики и предпринимательства видит свою роль в укреплении потенциала «третьего сектора» и развитии гражданского общества? Какие конкретные компетенции критически важны для руководителя НКО сегодня?
Начнем с того, что университет, прежде всего, это место (или пространство, если угодно, но мне больше нравится слово «место»), где человек ускоренно (концентрированно) формируется как личность. Вопрос не в том, где и как человек получит знания (теперь это можно сделать везде и самому), а где и как он проведет 4-5 лет своей жизни и каким он станет после этих лет. Воспитывать в университете поздно, речь скорее идет о направленном саморазвитии, о способствовании этому развитию. Образование, и наша Школа как подразделение университета здесь не исключение, может укреплять потенциал третьего сектора и тем самым развивать гражданское общество только одним способом – формировать граждан, т.е. людей с гражданским самосознанием. Кстати, когда-то во времена зрелости университетов это и было их задачей – «производить» людей, как минимум ощущающих свою принадлежность к чему-то большему, чем семья, друзья и коллеги. Но сегодня это уже не так. Позволю процитировать слова Билла Ридингса из его очень умной и глубокой книги с показательным названием «Университет в руинах»: «Упадок национальной идеологии означает, что капиталу больше не нужно формировать у средних классов идеологическое ощущение принадлежности, и он с радостью их пролетаризирует, поэтому профессора сегодня летают экономклассом». Поэтому тем, кто еще не отказался от идеи формирования гражданского самосознания у студентов, приходится это делать в значительной степени самостоятельно, да еще на свой страх и риск. Все по братьям Стругацким – делать добро из зла, на свое усмотрение определяя то и другое. Здесь важны ориентиры. Для меня в свое время важным, почти главенствующим ориентиром в образовании стали слова Анатолия Аркадьевича Пинского, практически нашего современника, к сожалению, уже ушедшего: «Любое общее образование, лишенное ориентации на предельные смысловые проблемы, на высшие ценности и смысл бытия — ущербно». Таким образом, чтобы подготовить не только образованного человека, но и гражданина, требуется преодолевать ущербность механистического, выхолощенного от предельных и вообще всяких смыслов образования. Если же говорить о критически важных компетенциях лидера НКО, я бы сказал так: сегодняшний лидер НКО должен быть теологом, чтобы разбираться в идеях и смыслах, в том числе предельных, высших, просто чтобы не зависеть в своем понимании мира от причуд бюрократии, и историком, чтобы понимать, откуда что берется и во что превращается. Всему остальному его научит жизнь.
— Как Школа, готовящая кадры, видит роль «посредников», «проводников» или «переводчиков» между языком гражданского общества и языком власти? Нужны ли такие специалисты?
Гражданское общество, это мы с вами. Любой человек, пока он мыслит, и, следовательно, существует, сам по себе гражданское общество – маленькое, но какое есть. Тогда вопрос о том, нужны ли переводчики между человеком и властью, это вопрос о том, какими качествами должен обладать современный образованный человек. А это, в свою очередь, вопрос к образованию, к университету. Образование – это то, о чем человек думает. Университет сегодня уже почти не нужен. Ему осталось стать неинтересным. Мы часто не умеем дать студенту то, о чем ему интересно думать, не говоря уже о самом умении думать – это зачастую вымывается из образования в стремлении дать как можно больший объем практических знаний. С упорством, достойном лучшего применения, мы встраиваем студентов в интересные нам и кажущиеся нам правильными шаблоны учебы и жизни, зачастую нимало не заботясь о том, почему это должно быть им интересно и нужно. Между тем университет, наряду с тем, что учит, еще и формирует те или иные качества людей. Ключевая проблема современной трансформации российской системы образования, которую мы сейчас все вместе преодолеваем — потеря ориентиров, целей образования, подмена их вариативными показателями. Мы ушли от советской подготовки кадров и никак не придем к подготовке «великих людей» (Г.Н. Константинов). Ни рейтинги, ни статусы программ развития не могут заменить системе образования наличия содержательных (сущностных) целевых ориентиров в координатах развития личности и общества. Мы строим Гумбольдтовские университеты, при этом полагаем общими рассуждения о целях образования, в то время как сам Гумбольдт не считал абстрактной такую цель образования, как «приведение индивидов реальной жизни к общим идеям человечества». Возвращаясь к вопросу, как наша Школа участвует в подготовке «специалистов» для гражданского общества – напрямую. Мы стремимся принимать и выпускать умных, честных, сложных людей. Культивируем дух предпринимательства и свободы, ведь в конечном итоге свобода — единственное, что делает нас людьми. Учим верить в себя и просто верить. Главное правило здесь — относиться к студентам как к детям, т.е. ничего от них не ждать: если ожидать от человека то, что нужно тебе, он никогда не сделает то, что нужно ему. Другими словами, даем нашим студентам все возможности для развития в самих себе инициативности, неравнодушия, стремления изменить мир к лучшему. Думается, что это подходящие качества для тех, кто готов выстраивать диалог власти и общественных объединений.
— Какие компетенции становятся ключевыми для будущих лидеров, которые будут работать на стыке интересов государства, бизнеса и социальной сферы?
Когда разговор заходит о лидерстве, мы привычно повторяем мантру про эффективность, инициативность, позитивность, эмпатию и пр. Но разве люди рождаются, чтобы непременно быть эффективными? Или благополучными? Или инициативными? Или всем нравиться? Единственное, что мы можем сказать определенно, для чего человек рождается — чтобы однажды умереть. И прожить жизнь нужно так, чтобы было не страшно умирать. Но чтобы так прожить жизнь, надо уметь жить не только для себя, но и для других – так от нас хоть что-то останется. Вопрос о компетенциях – едва ли не самый животрепещущий и обсуждаемый в последнее время вопрос. Однако я бы сказал, это вопрос вчерашнего дня. Мой Учитель, заслуженный профессор МГУ им М.В. Ломоносова Вадим Иванович Маршев, когда я 35 лет назад только пришел к нему с темой идеологии управления, сказал мне читать П.Н. Милюкова «Очерки по истории русской культуры» и Джона Голсуорси «Сага о Форсайтах». Уже тогда было понятно, что заниматься управлением без сформированного определенного ценностного ряда бессмысленно. И тогда, и сегодня главная и самая дефицитная «компетенция» — ценности. Вопрос эффективности управления, тем более на стыке государства, бизнеса и общества (а сегодня практически любая значимая активность так или иначе находится в этом треугольнике), это вопрос о наличии или отсутствии определенных ценностей у тех, кто управляет, и тех, кто их готовит и отбирает. Всему остальному, что есть в управлении, все уже давно научились. Среди «забытых» ценностей сегодня – Отчизна (да, не «любовь к отчизне», что это такое, никто не знает, а сама Отчизна, Родина как безусловная ценность), служение, подвижничество (от слова «подвиг»), жизнь и благо ближнего. Мы об этом забыли за несколько десятилетий господства идеологии рвачества, всенепременного личного успеха, гонки за механическим зайцем. Но нам сегодня об этом напоминают сводки СВО. Так всегда и бывает – все самые кардинальные изменения приходят с большой нуждой. Но вспоминать надо, без этих ценностей любое финансирование любого развития будет означать перекладывание денежных знаков из кармана одних налогоплательщиков в карманы других, более ловких.
— Если бы Вы могли дать один совет нашей организации (и другим НКО) на следующее десятилетие, исходя из вашего экспертного видения, что бы это был за совет?
Совет – пожалуйста, но сначала немножко о специфике нашего с вами предмета. Классификаций НКО бесчисленное множество, поэтому еще одна классификация ничего не испортит. Есть НКО, которым важно знать, что задумало государство, как оно себя поведет, какая у него будет политика в отношении общественных объединений, какие направления работы будут в тренде и т.д. Важно, потому что от этого напрямую и критически зависит их деятельность – ресурсы, поддержка, продвижение. Эти НКО находятся как бы внутри государственной повестки и живы ею. Таким НКО очень важен совет, как им быть. И есть НКО, которым не так важны зигзаги государственной политики, не так важно, что о них скажут. Они созданы и действуют не для того, чтобы чему-то соответствовать или во что-то включаться. Они живы инициативой, надеждой и смыслами их создателей. И любовью. Такие НКО – не способ достижения заработка, славы и почета, они – способ жизни их создателей. И таким НКО, в общем, не так важен совет, как им быть дальше. Потому что они и так его знают – быть «на своей волне» и следовать смыслам, которые всегда будут опережать министерские циркуляры и тренды рынка. Совет здесь нужен, скорее, наоборот, министерствам – держаться вот этих, не грантопоедающих, а смыслообразующих НКО: случись что в стране или со страной – им ведь, как умным, ответственным, любящим Родину и людей, все и вывозить. Собственно, и вывозят.
— Чуть выше мы говорили о том, что вопрос о том, зачем нужны общественные объединения, для чего власти нужно конструктивно с ними сотрудничать, в сегодняшней России остается пока без ответа. У Вас есть ответ на этот вопрос?
Ну конечно в ряду правильных ответов мы обнаружим и социальную значимость общественных объединений, и их ресурсную поддержку государства, и их роль в снятии социальной напряженности, и что-то еще другое подобного рода. Но главное, как представляется, не в этом. Когда подпоручика Быстрицкого, участника одного из эпизодов восстания декабристов (а именно – восстания Черниговского полка в январе 1826 года), на следствии генерал Толь спросил, почему он не удержал роту от восстания, ведь мог получить за это награду, он ответил: «Ваше превосходительство, я, может быть, сделал глупость, но подлости никогда …». Подумаем, о какой подлости идет речь. Перед кем? В мемуарах декабристов отмечается единодушие, с которым нижние чины примыкали к восставшим офицерам, при этом подчеркивается удивительный факт, что практически не находилось среди них (унтер-офицеров, фельдфебелей и просто рядовых – людей, которые были довольно далеки от идей по-республикански настроенных офицеров) тех, кто сообщал о заговоре властям. Т.е. отмечалась, опять же, порядочность людей, которые волей или неволей становились участниками, по существу, антигосударственного заговора. Оставим в стороне вопрос, что двигало этими людьми, попытаемся понять, по каким критериям их деятельность признавалась порядочной. Даже человеку, находящемуся во власти нарратива, описывающего восстание декабристов как порыв людей благородных, патриотически настроенных, не щадящих живота своего ради достижения пусть и эфемерных, но светлых идеалов во имя процветания России, ясно, что речь идет о каких-то разных критериальных системах морали: одни и те же люди были одновременно героями и изменниками. В действительности никакой парадоксальности тут нет. Если мы признаем, что человек – «существо очень неточное» (Р. Быков). Или того яснее: «всяк человек ложь» (Пс.115). Человек сложен и неточен, но таково же и общество! В результате следствия было осуждены десятки человек, при том, что так или иначе в заговоре участвовали сотни, если не тысячи людей. Да, кто-то признался и раскаялся на следствии, вина некоторых не была доказана ввиду множественности обстоятельств, кто-то избежал наказания благодаря очевидным заслугам перед Родиной, а кто-то и по протекции. Но все равно, с точки зрения простой карательной логики непонятно, почему количество осужденных не исчислялось тысячами. Относительная мягкость и ограниченность приговоров по делам декабристов становится понятна, если мы согласимся с тем, что в данном случае общество судило самое себя. Потому что в недрах именно этого общества (пусть и не без внешнего влияния) взросли ростки заговора, потому что блестяще образованные офицеры и гражданские чины, носящие в том числе дворянские титулы, будучи заговорщиками, составляли элиту общества. Потому что общество живо тем, что в нем находятся люди, которые стремятся изменить его к лучшему, хотя бы и таким, в общем-то, варварским способом, как бунт и революция. Декабристы не появились из ниоткуда, они были плоть от плоти того самого общества, которое собирались преобразовать. И их мораль не была какой-то другой – отдельной, параллельной от морали общества, это были не две разные морали, а две стороны одной морали, вернее, морали каждого конкретного человека и, следовательно, одного общества. Простите за каламбур, но один и тот же человек во времени не является одним и тем же человеком. Есть ведь поговорка: если ты в молодости не революционер, у тебя нет сердца, если в зрелости не консерватор, у тебя нет ума. Что же говорить об обществе! Что для нас из этого всего следует? У общества, в лице его легитимной власти – государства – должен быть инструмент по работе с этой неточностью человека: его парадоксальностью, внутренними метаниями, смятениями духа, абсурдом. Особенно человека русского. Но инструмент не топорный, а тонкий, умный. Топорный (где-то даже в прямом смысле) инструмент годится на то, чтобы запретить неточность. Конечно, вместе с ее носителем – человеком. Сделать обществу своего рода лоботомию. Всякому разумному, не говоря уже верующему, человеку ясно, что это путь в никуда, путь к самоуничтожению человека и общества (этому пути вполне успешно следует сегодня западное общество через программирование «свободой»). Что же представляет собой умный инструмент? По аналогии с тем, как человеческий организм самостоятельно вырабатывает вещества, которые, будучи в крови, уничтожают вредоносные бактерии, общество также является самовосстанавливающейся системой, способной производить специальные «вещества» (в данном случае уместнее термин «механизмы») для противодействия «болезнетворным бактериям» (деструктивным тенденциям). Для этого оно должно быть … обществом. Т.е. быть вполне самостоятельным в части самоопределения и саморегулирования деятельности его членов. Вот эти защитные механизмы в обществе и есть то, что мы уже привычно обозначаем термином «общественные объединения». Их задача, если угодно – формулировать и держать рамку морали в обществе. Общественные объединения в массе своей действуют как своего рода нравственный камертон, по которому все, в том числе и власть, могут определить, что такое хорошо и что такое плохо. Задача государства при этом – внимательно наблюдать и прислушиваться к тому, чем и как дышат общественные объединения, и вовремя реагировать, если что-то идет не так. Но, повторюсь, реагировать не топорно (что пока у нас лучше получается), а умно, так, чтобы граждане оставались гражданами, а государство – государством. Умное, оно же конструктивное, взаимодействие настроено на то, чтобы помогать обществу планомерно воспроизводить общественные объединения и давать им возможность встраиваться в повестку общественного развития через функции контроля, принятия решений и т.п. Для чего? Читаем в мемуарах того же А.Е. Розена: «… Но тогда журналы и газеты выражали только мнение и волю правительства; издатели не смели иметь своего мнения, а мнения общественного не было никакого». Общественных объединений не было, поэтому были объединения тайные. Так вот, конструктивное взаимодействие нужно просто для того, чтобы не бороться с «декабристами» (а они есть и будут в любую эпоху), а дружить с ними. А всякая дружба, как известно, процесс двухсторонний: друзья учат друг друга, воспитывают, но главное – берегут. Кстати, очень много написано и сказано о запретительной политике эпохи Николая I (кто не помнит со школы – и солдафон, и Николай Палкин), но, например, митрополит Московский и Коломенский Филарет (Дроздов) призывал не наказывать молодежь, массово в то время увлекшуюся идеями Французской революции и параллельно с этим всякого рода спиритизмом, а работать с ней, воспитывать. И многие люди того времени понимали, что на запретах далеко не уедешь. Например, Н.М. Карамзин, с его словами Государю о декабристах: «Ваше величество! Заблуждения и преступления этих молодых людей суть заблуждения и преступления нашего века!». Да и сам Николай I, как рассказывают, первым аплодировал «Ревизору» со словами «А ведь это обо всех нас!». Такому умному взаимодействию еще надо учиться обеим сторонам процесса, это не быстро, поскольку затрагивает глубоко залегающие пласты культуры. Но хотя бы начать процесс уже пора.
